Странный зверь, тишина.
Мне не объяснить, отчего кажется, что стало наконец так тихо вокруг, когда все по-прежнему стоит на ушах... Старая и наивная мечта успеть больше, чем это в самом деле возможно, начинает пугающе сбываться, и я не успеваю натягивать новые холсты. Картон не хуже, и тянуть его не надо. Поэтому он всюду, и всем мешает, и все спотыкаются и по 7 раз на дню просят меня проветрить комнату... А мне нравится запах масла. И мне не противно спать среди палитр рулонов, наваленных в изголовье. Куда их еще-то деть... Тишина. Она повсюду, даже когда внутри все встает на дыбы и ничто из всего этого, добытого, написанного, собранного по крупинкам уже не кажется хоть сколько-то значимым и ценным. Тишина приходит на смену тоске, когда вдруг хочется спрятать все в стол (ха, если бы он вместил!) или вышвырнуть по-дальше, или взять, и загнать кому-нибудь за три копейки... Тишина наступает тогда. когда становится вдруг ясно, зачем все это. Тогда ты понимаешь, ЧТО именно тебе теперь следует делать и КАК сказать все, что так бьется, трепещет и мечется в глубине души. И тогда оно, то самое, которое металось трепетало и билось - ложится на дно и засыпает, как огромный древний змей, шелестящий тяжелыми перламутровыми чешуями. Но именно тогда ты вдруг понимаешь, что времени нет. Что нужно куда-то идти, и делать что-то совсем другое, чужое и не свое...
Вот, Иван вернулся, и мне больше не нужно быть старостой, но многие за месяц привыкли и не хотят ничего менять. А я устала пинать их, ведь если не хотят писать эти несчастные эрмитажные копии - их дело. Сэкономят на красках. Я смотрю на них, и понимаю, что сама я где-то не здесь, и ухожу пить кофе с печеньками. И тогда тоже откуда-то приходит тишина, укрывает, успокаивает... Такая же, как если утончать олифу на иконе, спокойно и медленно, чуть дыша. Такая же, как в церкви Трех Святителей, между одной и другой службой, когда отец Андрей крестит младенцев. Мне иногда хочется тихонько заплакать, так же как они, когда не поймешь, радостно им, или страшно.

В городе сложно усидеть. Если дождю угодно идти, то пускай себе идет. А я одела пару свитеров и махнула обратно на дачу.
Все поселяне разъехались, кто куда. Притихли птицы. Сирень от затяжной непогоды вся набухла и разлеглась по сторонам. Густые лапы листвы и соцветий нависли над самой землей, как тяжелые гроздья винограда, образуя причудливые арки и тоннели в саду. Постоянно моросил дождь, и постоянно хотелось спать. Двери разбухли от водяной взвеси, сыпавшей с неба трое суток.

А на комоде с тихим шелестом уронил свой последний лепесток розовый тюльпан в зеленой глазурованной вазе… Это тоже лето, и оно тоже по своему прекрасно. В дверь протиснулся мокрый и озябший кот, и, красиво распушившись, принялся намываться. Я достала краски, и мне тоже стало и тепло и уютно. Я была дома.

Вечера как-то стали тише и добрее, очень теплыми, несмотря на уличный холод. Теперь обычное дело застрявать ненадолго у окна мастерской и смотреть вдаль, на крыши соляного городка, на ярко освещенный фасад Михайловского замка и на силуэт церкви Спаса на крови, темный на фоне зимнего неба. Оно то будто плавитсяи и течет, ярко-розовое с золотом, то беловато-серое и очень очень пушистое, низкого стелится над Летним садом. 

Мастерская у нас фактически на самом чердаке училища, длнная и узкая. Часть окон выходит за Фонтанку, на Инженерный замок, часть вырезана в потолке и закрыта матовыми стеклами. Эти окна ведут под стеклянный купол и дают много света. И есть еще совсем маленькие окошки, они находятся невысоко над полом и закрыты мелкой решеткой. Ведут они вглубь здания и выхотят прямиком к Пергамскому алтарю. При желании можно сесть на колени и заглянуть далеко вниз, в Молодежный зал, но никто обычно не смотрит.

Чердак есть чердак, и в мастерской всегда очень тепло и, преимущественно, тихо. Отвернешься от окна и смотришь - вот  Лешка, согнувшись в три погибели и еле дыша, старательно пишет одежды архангела на длинной и узкой иконной доске. Заказывать их дороговато, и мы собираем их кто как умеет.  Доску нередко приходится готовить чуть не дольше, чем писать саму икону.. но никто не жалуется. У Леши за спиной стоит Ольга и тихо трет пигмент на мутном стекле. Тяжелый курант усыпляюще похрустывает и поскрипывает, а по мастерской разносится сладковатый запах яичной эмульсии. Он на пирожки похож, уютный и ненавязчивый.

Небо за окном меняется ежеминутно и быстро становится неестественно синим, пронзительным и ярким, а затем и вовсе черным, забитым  городской подсветкой. Мы нехотя уносим все иконы в хранилище и ползем вниз по узкой лесенке, где вдвоем почти не разминуться. К этому времени кто-то успевает выключить большую часть ламп и все залы и переходы наполняются тусклым уличным светом, так здорово щадящим глаза. За поворотом неизменно работает одинокий софит.. Я по привычке подниаю голову и улыбаюсь - за ослепительным светом ничего не видно, но я-то знаю, что там на лесах под потолком наш удивительный Иван, взявшийся реставрировать старые росписи...